Об одном из кодов «Ученика» К.С. Серебренникова

«Всякий, кто берется за меч, от меча и погибнет» от Матфея, 26:52

«Смерть никогда не похитит мужа, стремящегося к совершенству, но забирает праведника, когда он готов» Н. Павлова. Пасха Красная

«Я был без шлема», — из кинофильма К.С. Серебренникова «Ученик»

Нет инструмента, который мог бы быть залогом приближения к Господу. Снижая штиль: нет инструмента, который мог бы стать залогом праведности, залогом надбытового и несмрадного осмысления, залогом просветления. Не только об этом, но для меня об этом в первую очередь «Ученик» Серебренникова (2016 г.), «Монах и бес» Досталя (2016 г.), «Молодой Папа» Соррентино (2016 г.) и «Левиафан» Звягинцева (2014 г.) Первым же утверждением я заманиваю себя в ловушку, потому как предположение о единственном залоге в каждом фильме высказано. Залог этот не уточнен, лессировок нет, но предположение — о молитве как о выверенном и честном состоянии, не рассказе о собственной прелести пребывания в молитвенной позе, но о подлинности и том смирении, для которого единственное определение «абсолют» — есть.  Предположение не является призывом или утверждаемой аксиомой, оно остается предположением в том самом доверительном смысле, когда и автор, и зритель, прислушиваясь к трансцендентальным потокам, не смеют довыговорить и доформулировать. Хорошо было бы заменить слова «смирение» и «молитва» на некоторые менее терминологические, но и это грозит опасностью капкана. Ограничусь увеличением строчной «м» до заглавной и декодированием эпилога-формулировки из Досталя: «Не всё свято, что в книгу вмято», которым осенены и другие три фильма.
В «Тринадцати месяцах» Стогов описывает диалог со священником: «Я открою тебе секрет. Большой доминиканский секрет. Вернее, даже два Больших Доминиканских Секрета. — Два? — Во-первых — всегда молись… — А во-вторых? — А во-вторых, никогда не прекращай молиться!» И Молитва эта не всегда связана со словами и алчбами, но всегда с одной и неизменной интонацией, диалогом-послушанием и состоянием, которое подчас кажется навеки утраченным, даже если и когда-то будучи достигнутым. У Соррентино – это сказ о Папе и его размышлениях, провоцирующих возглас пастыря «Папа не верит в Бога!»; у Звягинцева – это и «обычная» баба с её «Во Славу Божью!», и главный герой с его «За что, Господи?» и «Прости её»; у Досталя – это сам образ монаха; у Серебренникова — …?

Это оставленное свободным место того, посещаемого Молитвой и её интонацией. Место не занятое, но востребованное и более – запрошенное. По специальному запросу его и оставили свободным, но занять его оказывается невозможным ни самому заказчику (Южин), ни его вольным и невольным конкурентам в борьбе за роль некоторого датчика абсолюта (Краснова, отец Всеволод, Гриша Зайцев). Калека Гриша обозначается как самый близкий к христианской, а не к иной любви, но любовь эта, имеющая в себе развитие той, о которой пишет к Коринфянам апостол Павел (1 Кор.), будучи детской, а не «младенческой», ошибается адресатом.
Здесь снова вступаем на территорию пересечения с «Левиафаном» и его шифром о том, что «Он не дает отчета ни в каких делах Своих» (Иов. 33:13), в которых не нужно брать на себя роль неизменного оруженосца, умея довольствоваться ипостасью орудия. Нет, это не о том, что «раз уж все так сложилось, так пусть уж идет как идет» («Тот самый Мюнхгаузен» М. Захаров, 1979 г.), а о том, что нет того рецепта, в который необходимо было бы вписаться, дабы приблизиться к откровению. Тем и блестящ диалог Вениамина с матерью о том, что его «призвал Отец». «Ты не впишешься в его жизнь, как вообще никто не вписался в его жизнь», скандируемое о бывшем муже, биологическом отце мальчика, и рассматриваемое мной как голый и ниспосланный текст-посыл, вырванный из контекста, но необходимый для прослушивания героем, твердит о том, что жутко оказаться игрушкой любой идеи, в особенности идеи слишком буквально трактуемой. И даже если эта идея о воплощении Света и Блага, ни один из инструментов, привычно ассоциируемых с Идеей (батюшка, исповедь, молитвослов, служба, философия, анализ, Библия), может не просто не справиться с задачей поводыря в горнее, но и даже оказаться «грузом», который «не пустит ввысь» (И. Бродский. Большая элегия Джону Донну).

Полянская Ирина
18/09/2017

Запись опубликована в рубрике Литературные обозрения с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.