Нью-Йорк: только Секс в большом городе?


03/2018
Автор: Полянская Ирина

 Я проснулась от пожарной тревоги. По технике безопасности вещи собирать не нужно, и это меня успокоило – устала. Вслушавшись в речь вокруг сигнала, поняла, что тревога учебная. В Шотландии нас часто испытывали такими сиренами. Все высыпали на газон перед школой, преподаватели отработанными жестами находили листы с нашими фамилиями, оформлялись шеренги. Однажды тревога случилась ночью. В дождь. «Дождь» я добавляю здесь не для пущего зрелища, а лишь констатируя – дождь там в воздухе всегда, вспышкой чиха. Тогда тревога случилась три раза подряд. На последнем выходе (без цыганочки) веселая и широкая негритянка, моя соседка, взмолилась: «не пойду больше! Отметьте, что я сгорела![1]» — («скажи, что я умер, погиб при пожаре» — всё так, мистер Бэнкс).
Воспоминания окончательно пробудили меня.
Натянув на себя не так давно купленный свитер, осознала, что «не так давно купленных» вещей у меня совсем мало и что это можно было бы немного скорректировать. Книжный перевес уже к тому моменту случился, потому за лишний свитер я не боялась. Но лишний свитер – это безделица, а музеи – это завтрак, обед и ужин, поэтому, «полезный промысел избрав»[2], я выдвинулась в сторону не хрестоматийной авеню, а — Музейной Мили.


 Сегодня дождь. Как тогда, в пожарную тревогу.
По Бродвею идет женщина, прикрепившая к себе кучу детишек узелками каната – каждому маленькому нью-йорковцу выделяется узелок, сдавленный цветным флажком. Маленькие нью-йорковцы запускают пятерню в их узы, чем робко превращают эту лернейскую гидру в пёструю сороконожку. «Common, sir! May I get my coffee?!» — кричит бродяга оффис-мену, погружающемуся в желтое такси, неконтролируемо и тягуче, как манная крупа во взбитый белок.
В рябь пожарных насквозь американских лестниц втискиваются Starbucks’ы и стушевывают ориентиры. Белка в Центральном парке небрежно сползает с парапета и смотрит на собаку с номером телефона на шее – может быть, она запоминает этот номер и потом позвонит по нему – попросит некоего к трубке и будет грустить. Белка набросила на себя резиновый макинтош, за которым скрылось ее «муаровое платье[3]» с зимних sale’ов. Вокруг начинают бродить музеи, и я, «в конце концов» «перебесившись» [“как ни бродило б сусло — в итоге, получается вино”[4]], забываю о бЕлке и sale’ах и начинаю свой день. Имея, конечно, в виду, что перевес уже заработан, а лишний свитер –… ну когда перевешивал свитер?
 По музеям я хожу с карандашом, листками, телефоном-объективом, прищуром (иногда лупой) и больным сердцем. Как все. И об этом я здесь не буду.
О том, что на меня цыкают, оберегая квадратные сантиметры между мной и полотном, переводя возможность близости в нескончаемую предварительную игру – не буду тоже.
— А почему Вы сфотографировали именно этот кусочек? – слышу я усатый низкий шепот за плечом. Об этом – буду.
 Он профессор политики во Флориде. Направляется в Рим и Венецию на каникулы, поэтому привыкает к мысли о них через Гварди и Каналетто. Мне ясна его логика, нравится его вкус и то, как он рекламирует мой кусочек догнавшим его в зале друзьям. Нам совсем не по пути, и это мне тоже очень нравится.
Меняю музеи. Сегодня так нужно. Попадаю на выставку Мурильо, которого заманиваю в свой диплом. Сначала ему тесно, а потом он соглашается, обязуя своими условиями. В процессе уговоров я теряю бумажку со своими записками. На самом деле, она размером с носовой одноразовый платок — это здесь я так разворачиваю ее складки в многоразовые затирающиеся драпировки. Не заметила бы, как лишилась этой нити повествования (так часто бывает с рассказчиками), если бы не смотрители, которые своим вышлифованным видом больше походили на охрану.
— На первом этаже не вы ли обронили крошечный исписанный листочек? — спрашивается им.
— Как же Вы в него просто-напросто не высморкались и не скомкали его после, навсегда забыв?!, — думается мне.
Они не высморкались – сохранили мои зачатки, бережно укутав их целлофаном, будто перевязав сгусток спермы прозрачной резинкой.
Я еще раз поменяла музей. В нем разрядился мой телефонный объектив, от которого с собой имелся шнур и исключаемая американской действительностью вилка. За стойкой информации — аккуратная полная дама в пепле волос. Почему-то она сразу начинает искать для меня нужную вилку и, не находя, кончиком V-образного стального ногтя, выманивает пластичным “мяу” из кожаной фиолетовой сумки, перехваченной болотным ремешком, чёрный агрегат. «Я специально купила на днях и даже забыла о нем! Люди постоянно попадают здесь впросак из-за этих быстро разряжающихся аппаратов! Теперь вопрос – Вы мне доверяете? Сможете оставить здесь свой на зарядку?»
Мой телефон голодным хомяком бросается на черный агрегат, выкачивая из его щек все запасы. Их хватит. И мы еще долго ходим по залам, пишем «очередной куплет о том, что вновь обнаружили параллель, осознавая с каждым вздохом всё сильней»[5], «как причудливо тасуется колода»[6].
Из последнего зала на этот раз меня гнали не долго – поддавшись строевой рыси, покорённо проследовала к выходу. За дверями музея шли женщины в зимних куртках и шубах, а обувью им служили не сапоги и боты, а туфельки на шпильке, мужчины шагали в светлых пальто. Мимо пробежали девчонки, смеющиеся пастями коротких юбок. Акульим оскалом с ними поравнялся низкий Maserati, из гортани которого рвётся гул рэповой изжоги. Девчонки завизжали и втискиваясь друг в друга подхватили напев речитатива. Maserati остановился и расстегнул щель окна, которая набухая волной звука, тотчас разошлась по швам, заплескав тротуар бесстыжим текстом. Девчонки подбирали этот текст, подбрасывали в воздух и смеялись еще больше до самого окончания сеанса, того самого, когда «грянул пистолетный выстрел, зеркала исчезли, провалились витрины и табуретки, ковер растаял в воздухе». Воландовская «строгая, пустая и голая» сцена замаячила перед моими глазами, и чтобы отсрочить эту линию горизонта с «высоченной горой старых платьев и обуви»[7], я решила заняться своим перевесом.
 Продолжая булгаковскую тему: «за мной, мой читатель, и только за мной…!»
[8]
 И здесь благосклонный читатель должен простить путь, который он, возможно, сочтет сусанинщиной, и проследовать за мной в примерочную одного пикантного магазина нижнего белья. Я могла бы заменить этот отдел свитерным, но тогда многое придется заменять – и к чему будет эдакий заменённый текст? «…всегда больше любил Джордано Бруно»[9] — так точно. Однако я опущу ряд деталей, которые ценны только потому, что приберегаются для другого…случая. Скажу так. Я неплохо знаю ассортимент этого заведения и бываю в нем не только в Москве, но и в Европе. Но нигде кроме Нью-Йорка, я не сталкивалась с подобной трактовкой роли помощницы-колдуньи в форменном халатике, обозначив покрой и цвет которого я скомпрометирую то ли себя, то ли заведение, а это не входит в мои планы. Я всего лишь рассказываю одну нью-йоркскую историю, а не рекламирую магазинчик (к слову, в рекламе не нуждающийся).
Утро началось с воспоминания о моей негритянке – вечер предложил мне ее наяву. Не саму ее, но хорошенькую ее проекцию, линии натяжения которой сошлись в помощнице-колдунье, одаренной широкой теплой костью и щедрой охапкой искусительных флюидов. Она подхватывает меня и увлекает в свой мир — быстрый и легкий на вскользь брошенный взгляд.
Каков он, этот мир, на поверку? – вот вопрос, который мучает меня здесь.
Лукавство. Этот вопрос не мучает меня здесь, но будет еще долго мучать, чем я впоследствии хочу извести читателя в отместку за то, что здесь меня изводит процесс подбора белья. А процесс этот здесь (не в фирме, а в её нью-йорковском филиале) – иерархия этапов. Третьим из них явилось объяснение желаемого. Я объяснила, и мы пошли.
Между рядами и между делом, я узнаю, что покупка здесь  –  это не главное, а главное – перемерить всё-всё, что понравилось и много капризничать. Что главное повеселиться в примерочной и вдоволь набаловаться. Что в наличии есть всё всех размеров и что розовая стоп-линия у зеркальных комнат обозначена для ухажёров, которые могут высказать свои пожелания, помочь с подбором моделей, но не должны мешать капризничать и могут дождаться своей очереди на баловство (скажем, у касс).
Я не особо люблю покупать вещи, но [“к чему бесплодно спорить с веком”[10]] здесь мне смешно, и я верю в то, что надо побаловаться. Верю в то, что мне просто предлагают заняться этим безвозвратно и безвозмездно. Я не думаю об искусных маркетинговых ходах, меряя комплекты и элементы – я балуюсь и придумываю, подбрасываю носком чулка туфельку с пудровым пушком. Мне хорошо и забавно, что уж там скрывать. Определившись с выбором, я надеваю комплект, который точно не буду брать, открываю свеже купленный каталог Шиле и рассматриваю его. В этих зеркалах я себе нравлюсь, Шиле нравится мне в любом виде, и я точно знаю, что отложенная мной штука понравится одному другому. Шалость снова удалась.

 Еще какое-то время мы ходим с моей колдуньей по пахучим лабиринтам, находим то, о чем я подзабыла на третьем этапе. Точно понимая, что приближаюсь к той собственной стоп-линии, когда или надоест, или утомит, говорю, что меряю только «это» и убегаю отсюда, не оборачиваясь. Мы возвращаемся к королевству самых кривых и счастливых зеркал, у галереи которых моя негритянка пускается в пляс, до которого не дошло у нас тогда, под ночным шотландским противопожарном дождем…
— К-а-а-а-л-и-и-и-и-ф-о-р-н-и-и-и-и-и-я! – напевает она.
Оказывается, то посвящено девушке, стоящей в очереди к зеркалам и спиной к нам. По её футболке буквы растянулись в геометрию слова «Калифорния».  Колдунья выясняет из Калифорнии ли девушка, почему не подпевает и чем оправдывает свою «Калифорнию». Смех кутается в духи, напичканные соблазном. К нам прибегает еще одна колдунья во вкусе Рубенса и говорит, что до конца ее смены осталось не более часа. Моя первая колдунья-«Арлекин» («так» я ее  «окликаю»[11]) прерывает рубенсовую деву – мол, история о скором окончании рабочего дня здесь мало интересует тех, у кого он в разгаре. Смех вырывается из шали духов, истерикой срываясь с поводка и, оголодавши, бросается на каждого. И, кажется, что его больше никому не остановить и не посадить на этот поводок. Но, как это часто случается, он останавливается сам, ошеломленный и смирённый другой силой.
В царство-государство врывается прекрасная лань – lady in black. «Изображу ль в картине верной»[12] смятение, семя которого не выкорчёвываемым стеблем, обронила она в заведении? Lady глотает воздух, словно после побега от хищника, неугомонного и лютого, настигающего ее узкие бёдра. Она молит нас о пощаде. Но что? Что мы можем ей предложить?
Очередь!
— Умоляю! Он готов! Я знаю, что он готов. Я это вижу. Пропустите меня к зеркалам. Пожалуйста! Я не ожидала! А он, он готов, понимаете?
И царство взволновалось. Золотые рыбки бросились на поиски «того самого» набора.
Это первая ночь? А с ним — первая? Вы себе как представляете себя сегодня? А справитесь в таком, уверены? Просто можно скорректировать, если не уверены. Oh my God, he is ready for her!  А цвет? Девушки, вы можете пропустить – у вас не схожая ситуация?
Ох, уж эти американцы, они и здесь за равные позиции.
Мы пропускаем lady, которую в кафе неподалеку ждёт он, тот, который готов, тогда, как она обнаружила на себе неверный лифчик. Правда, может быть, он тоже между основным блюдом и десертом бросился из кафе в ближайший необходимый ему магазин или аптеку. И пусть не сердится там, что lady долго нет – она всего лишь отлучилась в магазинчик, а могла бы в салон красоты за воском, стекающим не застывающей карамелью…
Помнит ли читатель, чем объясняется запрет на секс на Красной площади? Объяснение простое: утомитесь от советов. Теперь lady знает о справедливости этого запрета. Я тоже знаю, но резюмирую и очереди, и себе: «эту ночь она запомнит в любом, самом любом случае».
Возвращаюсь в отель через блёстки Times Square. Бродяга в солнечных очках жуёт шоколадный маффин, который почти что не различим в струнах его шоколадных пальцев. Я не помню тот ли это бродяга, что изумлялся отсутствию у него утреннего кофе. Просто смотрю на пальцы, меж суставов которых он запускает свой язык, протирая им шоколадные мозоли, и вспоминаю пальцы, которые пишет Шиле, а вслед за ним — Климт. Вспоминаю своё отражение в зеркальных комнатах заведения и протискиваю ладонь между черной лентой и коробочкой с покупкой.
И здесь, только здесь меня начинает мучать вопрос: каков этот быстрый и легкий мир на поверку?

 

[1] к/ф «Мэри Поппинс, до свидания!» реж. Квинихидзе Л.А.
[2] Пушкин А.С. Евгений Онегин
[3] Северянин И. Кензель «В шумном платье муаровом»
[4] Гёте И.В. Фауст. Перервод: Пастернак Б.Л.
[5] Латыпов Р. «Когда я пью, мне кажется, что я тебя люблю»
[6] Булгаков М.А. Мастер и Маргарита
[7] Булгаков М.А. Мастер и Маргарита
[8] Булгаков М.А. Мастер и Маргарита
[9] к/ф «Тот самый Мюнхгаузен» реж. Захаров М.А.
[10] Пушкин А.С. Евгений Онегин
[11] Цветаева М.И. К. Б. Родзевичу
[12] Пушкин А.С. Евгений Онегин

Запись опубликована в рубрике Воспитание вдохновения с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.